Но тогда мама, наверное, победила, потому что сразу после завтрака папа повёл меня в парк кататься на аттракционах. И вот там была эта карусель. Шёл мелкий дождь, и всё вокруг было мокрым и блестящим, но над ней висел выцветший шатёр и внутрь, на территорию карусели, не попадало ни капли, там было совершенно сухо, как будто заколдовано от дождя. «Вот! — бодро сказал мне папа. — Очень подходящий для тебя аттракцион. Славный и не страшный. Проверено веками». Я уже тогда знал, что век — это сто лет, и как-то понял так папу, что вот этой самой карусели может быть триста или пятьсот лет. Потом мы с ним долго стояли и ждали, когда карусель остановится, и я смотрел на неё. У оленей и лошадок были такие печальные потёртые морды, и они всё крутились и крутились друг за другом по кругу, не в силах выйти из него под живой дождь. И я вдруг понял, что если я только туда войду, то сразу произойдёт колдовское превращение, и я тоже буду вечно кружиться под грязным полосатым тентом, и триста, и пятьсот лет. И всё в моей жизни будет происходить по кругу…

Я кричал и упирался ногами в дощатый пол помоста, готовый на что угодно, даже умереть, лишь бы не пересекать тёмную щель, отделявшую пространство карусели от остального мира, а папа сначала меня ласково и удивлённо уговаривал, потом попробовал встряхнуть за шкирку, потом, по совету тётки-карусельщицы, выразил готовность покататься на карусели вместе со мной.

— Да что с тобой такое?! — раздражённо спрашивал он. — Смотри: никто же не боится!

— Не хочу! Не хочу! Не хочу каждый день! — вопил я, объятый тёмным ужасом неотвратимости превращения.

— Чего не хочешь каждый день? Кататься на карусели? — недоумевал папа. — Но мы же сюда в первый раз пришли!

Я ничего не мог объяснить, но вспомнил утренний крик родителей и подумал, что нашёл выход:

— Не хочу каждый день ругаться!

На карусели мы всё-таки покатались. Папа всегда был упорным человеком. Он сидел в маленьком автомобильчике, с трудом в нём помещаясь, и держал меня на коленях. Обтянутые чёрными брюками папины колени торчали высоко вверх (тогда папа ещё не успел растолстеть), и я чувствовал себя так, словно сижу на ручках двух зонтиков. Олени сочувствующе смотрели на меня полустёртыми глазами, но ничего не могли изменить…