— Мне ручеёк нужен, — сказал он тоном авторитетного заказчика. — Ты смотри не забудь нарисовать. Я его прямо по руслу поведу.

В тёмном углу шевельнулось тряпьё, раздался слабый, хрипловатый, плачущий писк. Девочка завозилась, что-то нащупала, склонилась над небольшой корзинкой…

Толстый мальчик жалостливо покачал головой:

— Бедненькая. Это она, наверное, маму и братьев зовёт…

— Заткнись, идиот! — выкрикнула девочка. — Художник, давай шевелись, а то я…

— Да я уже всё. — Сидевший за столом отложил листок и сунул в рот кончик карандаша.

— Феодор! — хищно подавшись вперёд, приказала девочка. — Давай!

Толстый мальчик, носивший такое непривычное имя, тщательно дожевал оставшийся хлеб. Собрал в ладонь крошки и высыпал в рот. Потом взял листок и поднёс поближе к глазам. Он не очень хорошо видел.

— Слушай, а медведей-то ты зачем нарисовал? — повернулся он к автору. — Да ещё бурого вместе с белым? У нас же их тут вообще нету. Он не поверит…

— Поверит, — не выговорила, а почти прорычала девочка. — Всё правильно Художник нарисовал! Ему всё равно, каких зверей убивать, чем больше, тем лучше, какая разница, откуда взялись…

— Ну, как хочешь.

Толстый мальчик отошёл от стола, подогнул короткие ножки, уселся прямо на пол — и замер, глядя в стену, на которой вроде не просматривалось ничего интересного.

Все молча ждали.

Даже девочка никого больше не торопила.

Шумел «Бурильян», с потолка мерно падали капли, где-то наверху негромко, на одной ноте выл ветер.

Сперва начало казаться, что время остановилось.

Потом оно стало плотным и осязаемым.

Воздух между лицом Феодора и стеной, на которую он смотрел, ни дать ни взять слегка задрожал. На светло-сером бетоне, как на экране плохого кинотеатра, стали проступать размытые тени. Возник оттепельный пейзаж с ручейком, увиденный как бы сквозь мутноватое стекло или, может быть, в объектив старой видеокамеры с цифровым увеличением…